немного огня – середина пути (с)
Публикация VK
Публикация на Дыбре
МАМА, НУ, ГДЕ ТЫ? | MAMA, WO BIST DU?
Оригинальное либретто - Михаэль Кунце
Эквиритмичный перевод - Юлия Шарыкина
Акт 2. Сцена 3.
Спальня в Хофбурге
В Хофбурге девятилетний Рудольф спит в несоразмерно большой императорской кровати, ворочается как будто в лихорадке, испуганно вскрикивает и просыпается. Он зовёт свою мать. Смерть находится в комнате и наблюдает за ребенком.
читать дальше
МАЛЕНЬКИЙ РУДОЛЬФ:
Мама? Мама!
Мама, ну, где ты? Слышишь ли зов мой?
Холодно так… Обними меня!
У тебя дел много дворцовых,
Но быть с тобой разве нельзя?
Мама, так страшно в комнате тёмной.
Мне не уснуть – один с бедой!
Не утрёт никто мне больше слезы…
Почему не вместе мы?
СМЕРТЬ, опускаясь рядом с Рудольфом:
Не слышит мать – к ней не взывай.
Рудольф замечает Смерть.
МАЛЕНЬКИЙ РУДОЛЬФ:
А кто ты?
СМЕРТЬ:
Твой верный друг.
К тебе приду – лишь пожелай.
Смерть поднимается, и Рудольф перестаёт его видеть.
МАЛЕНЬКИЙ РУДОЛЬФ:
Будь здесь!
СМЕРТЬ, поворачиваясь обратно:
С тобой – везде.
МАЛЕНЬКИЙ РУДОЛЬФ:
Буду стараться – стану героем.
Я ведь вчера смог кота убить!
Злым, как все, бываю порою,
Но хочется мне нежным побыть…
Ах, если бы, мама, жил я с тобою!
Но не берёшь никогда с собой,
А дома ты всегда средь толпы…
Почему не вместе мы?
Рудольф вновь устраивается поудобнее на своих огромных подушках. Медленно угасает свет. Смерть удаляется.
* Комментарий переводчика
читать дальше
После короткого знакомства в сцене "Мал или нет" мы снова (а в версии Вены-1992 - впервые) встречаем маленького кронпринца Рудольфа. Его ария может показаться обманчиво простой - недлинная, почти полностью сольная композиция с несложными мелодией и текстом, который по большому счету "переливает из пустого в порожнее" детские переживания - какая разница, из-за чего именно, если сохранен основной лейтмотив: одиночество, страх и тоска по вечно отсутствующей матери?
Однако простота детских реплик очень обманчива: при переводе нужно внимательно следить за тем, чтобы в погоне за сохранением размера и содержания не использовать лексику, не свойственную детям - и при этом не удариться в другую крайность, малышовое сюсюканье и псевдо-детскую глупость. Так что в сценах, подобных "Мама, ну, где ты?", иногда лучше отойти от дословности перевода (благо, здесь важен общий посыл и содержание), нежели искажать речевую стилистику персонажа-ребенка.
Удалось ли это мне самой? Честно: не возьмусь судить. Но, во всяком случае, задачу я осознавала и старалась решить.
KANNST DU MICH HÖREN?
Причина, по которой я не берусь судить об удачности формулировки детских реплик, связана с заглавной строчкой. "Мама, где ты? Слышишь ли ты меня?" / Mama, wo bist du? Kannst du mich hören?" - вопрошает Рудольф из темноты своего одиночества. В моем переводе эта строчка сформулирована как "Мама, ну, где ты? Слышишь ли зов мой"?, и формулировка с "зовом" - признаю - для ребенка не самая естественная. Тем не менее, взялась она не с потолка.
Дело в том, что (спойлер!) у сцены "Мама, ну, где ты?" в дальнейшем случается очень драматичная реприза - Элизабет поет ее у гроба уже взрослого сына ("Плач о мертвом" / Totenkalge), почти дословно повторяя первые строки: "Рудольф, где ты? Слышишь ли ты, как я зову [тебя]?" / Rudolf, wo bist du? Hörst du mich rufen? Несмотря на то, что немецкие формулировки здесь немного варьируются, контекст позволяет использовать в обеих сценах один "усредненный" вариант. И так как "Плач о мертвом" я уже перевела раньше, я отталкивалась именно от его формулировки: "Сын мой, но где ты? Слышишь ли зов мой?", где "зов" соответствовал и дословному переводу "rufen", и в целом характеру Элизабет с ее поэтическими увлечениями.
Конечно, можно было бы подыскать альтернативу. Например, я думала изменить реплику Рудольфа, чтобы она звучала как "Слышишь ли плач мой?". Слово "плач" из уст ребенка и в детском контексте звучит достаточно органично, но при этом также перекликается с "Плачем о мертвом" за счет переносного значения "обрядовая жалобная песня на похоронах", превращаясь в дурное предзнаменование (тм). Но меня остановила мысль о том, что в сцене "Мама, ну, где ты?" Рудольф все-таки не плачет. Это одинокий, потерянный ребенок, жаждущий материнского тепла - да, безусловно. Но это ребенок, который и не был приучен к материнскому теплу - он не лишился его и не оплакивает, а скорее вздыхает как о несбывшейся мечте, чем-то хорошем, о чем он слышал, но сам не испытывал. И ни в одной из постановок "Элизабет" я не видела, чтобы эта сцена маленьким Рудольфом исполнялась иначе и превращалась в плач.
Субъективный момент, но лично для меня расхождение с каноничным характером напрягает больше, чем нетипичность слова "зов" для детской реплики - последняя кажется мне "меньшим злом" (хотя, по большому счету, оба варианта равно приемлемы).
ICH BLEIB DIR NAH
Пускай реплики маленького Рудольфа в этой сцене позволяют достаточно вольно формулировать перевод, зато точность важна для реплик Смерти. Здесь он произносит буквально пару фраз (и очень коротких, что также осложняет работу переводчику), но они очень красноречивы. Подобно дивным сидам, Смерть точен и искренен в своих обещаниях, но суть их при этом двойственна: обещание быть рядом ("Я - друг. Если ты будешь нуждаться во мне - я приду к тебе. - Останься здесь! - Я останусь рядом с тобой!" / Ich bin ein Freund. Wenn du mich brauchst komm ich zu dir. - Bleib da! - Ich bleib dir nah!) может быть обещанием дружбы ребенку, но для того, кто помнит, что дер Тод - это Смерть, такое обещание должно сохранять в себе скрытую угрозу.
Собственно, это и было главным в передаче реплик Смерти: из его уст обещание поддержки - также страшно, как и обещание мести и вражды. И, пожалуй, если на рудольфово "Будь здесь!" Смерть отвечает не "Я буду рядом", а "С тобой - везде" - это даже усиливает пугающий эффект: так присутствие Смерти привязывается не к какому-то месту, а именно человеку, превращается в зловещее преследование, сталкинг (от которого, к слову, десятилетиями не может отвязаться сама Элизабет).
BÖS' WIE DIE WELT
Во втором куплете Рудольфа есть интересная фраза, которая возвращает нас к началу этого комментария - рассуждениям о специфике детских реплик, которые не могут формулироваться точно также, как реплики взрослых персонажей. Без детализации это утверждение о различиях легко трактовать в том духе, что дети - в отличие от взрослых - не могут использовать (за)умные слова и рассуждать о сложных вещах. Однако дело не совсем в этом: детям вполне доступны рассуждения о сложных вещах, но в силу другого жизненного опыта и других интересов-приоритетов они смотрят на эти вещи иначе, чем взрослые со своим грузом повседневных, прагматичных забот - и, конечно, по-другому формулируют свои мысли.
Иногда логическая цепочка и выводы, к которым приходит ребенок, отталкиваясь от какой-то банальности, может удивить, а то и шокировать взрослого. Примером этого может стать заявление Рудольфа "Если я буду стараться - я могу стать героем. Вчера [например] я убил кошку." / Wenn ich mich anstreng, kann ich ein Held sein. Gestern schlug ich eine Katze tot (этот эпизод, кстати, очарователен в Вене-1992 - "Один дома, или Как удивить Смерть"). Но несмотря на шок-контент и акцент на живодерских наклонностях как отражении жуткого воспитания ребенка - это еще не та самая интересная фраза (хотя и она говорит о красноречивых наблюдениях ребенка о том, что "геройство" в окружающем мире увязывается с проявлением силы и агрессии, а не высоких моральных качеств).
Намного показательнее в плане детского мышления и восприятия мира следующие две строки: "Я могу быть жестоким и злым, как мир, но иногда мне больше хочется быть нежным" / Ich kann hart und bös' wie die Welt sein, doch manchmal wär ich lieber ganz weich. Звучит не очень впечатляюще, но только вдумайтесь: девятилетний ребенок делает глобальные выводы о жестокости и злости всего мира (и людей в частности), принимает это как правила игры, готов играть по ним ... И при этом все-таки не одобряет эти правила и признается, что по душе ему нежность, ласка, добро, при чем не в эгоистичном значении "получать ласку и нежность", а в целом, в т.ч. "быть добрым, самому отдавать окружающим ласку и нежность".
Мне кажется, это очень философская, взрослая и горькая мысль, заставляющая еще больше пожалеть совсем не глупого и не такого уж жестокого и беспутного мальчика, который в своем одиночестве зайдет в смертельный тупик.
Публикация на Дыбре
МАМА, НУ, ГДЕ ТЫ? | MAMA, WO BIST DU?
Оригинальное либретто - Михаэль Кунце
Эквиритмичный перевод - Юлия Шарыкина
Акт 2. Сцена 3.
Спальня в Хофбурге
В Хофбурге девятилетний Рудольф спит в несоразмерно большой императорской кровати, ворочается как будто в лихорадке, испуганно вскрикивает и просыпается. Он зовёт свою мать. Смерть находится в комнате и наблюдает за ребенком.
читать дальше
МАЛЕНЬКИЙ РУДОЛЬФ:
Мама? Мама!
Мама, ну, где ты? Слышишь ли зов мой?
Холодно так… Обними меня!
У тебя дел много дворцовых,
Но быть с тобой разве нельзя?
Мама, так страшно в комнате тёмной.
Мне не уснуть – один с бедой!
Не утрёт никто мне больше слезы…
Почему не вместе мы?
СМЕРТЬ, опускаясь рядом с Рудольфом:
Не слышит мать – к ней не взывай.
Рудольф замечает Смерть.
МАЛЕНЬКИЙ РУДОЛЬФ:
А кто ты?
СМЕРТЬ:
Твой верный друг.
К тебе приду – лишь пожелай.
Смерть поднимается, и Рудольф перестаёт его видеть.
МАЛЕНЬКИЙ РУДОЛЬФ:
Будь здесь!
СМЕРТЬ, поворачиваясь обратно:
С тобой – везде.
МАЛЕНЬКИЙ РУДОЛЬФ:
Буду стараться – стану героем.
Я ведь вчера смог кота убить!
Злым, как все, бываю порою,
Но хочется мне нежным побыть…
Ах, если бы, мама, жил я с тобою!
Но не берёшь никогда с собой,
А дома ты всегда средь толпы…
Почему не вместе мы?
Рудольф вновь устраивается поудобнее на своих огромных подушках. Медленно угасает свет. Смерть удаляется.
* Комментарий переводчика
читать дальше
После короткого знакомства в сцене "Мал или нет" мы снова (а в версии Вены-1992 - впервые) встречаем маленького кронпринца Рудольфа. Его ария может показаться обманчиво простой - недлинная, почти полностью сольная композиция с несложными мелодией и текстом, который по большому счету "переливает из пустого в порожнее" детские переживания - какая разница, из-за чего именно, если сохранен основной лейтмотив: одиночество, страх и тоска по вечно отсутствующей матери?
Однако простота детских реплик очень обманчива: при переводе нужно внимательно следить за тем, чтобы в погоне за сохранением размера и содержания не использовать лексику, не свойственную детям - и при этом не удариться в другую крайность, малышовое сюсюканье и псевдо-детскую глупость. Так что в сценах, подобных "Мама, ну, где ты?", иногда лучше отойти от дословности перевода (благо, здесь важен общий посыл и содержание), нежели искажать речевую стилистику персонажа-ребенка.
Удалось ли это мне самой? Честно: не возьмусь судить. Но, во всяком случае, задачу я осознавала и старалась решить.
KANNST DU MICH HÖREN?
Причина, по которой я не берусь судить об удачности формулировки детских реплик, связана с заглавной строчкой. "Мама, где ты? Слышишь ли ты меня?" / Mama, wo bist du? Kannst du mich hören?" - вопрошает Рудольф из темноты своего одиночества. В моем переводе эта строчка сформулирована как "Мама, ну, где ты? Слышишь ли зов мой"?, и формулировка с "зовом" - признаю - для ребенка не самая естественная. Тем не менее, взялась она не с потолка.
Дело в том, что (спойлер!) у сцены "Мама, ну, где ты?" в дальнейшем случается очень драматичная реприза - Элизабет поет ее у гроба уже взрослого сына ("Плач о мертвом" / Totenkalge), почти дословно повторяя первые строки: "Рудольф, где ты? Слышишь ли ты, как я зову [тебя]?" / Rudolf, wo bist du? Hörst du mich rufen? Несмотря на то, что немецкие формулировки здесь немного варьируются, контекст позволяет использовать в обеих сценах один "усредненный" вариант. И так как "Плач о мертвом" я уже перевела раньше, я отталкивалась именно от его формулировки: "Сын мой, но где ты? Слышишь ли зов мой?", где "зов" соответствовал и дословному переводу "rufen", и в целом характеру Элизабет с ее поэтическими увлечениями.
Конечно, можно было бы подыскать альтернативу. Например, я думала изменить реплику Рудольфа, чтобы она звучала как "Слышишь ли плач мой?". Слово "плач" из уст ребенка и в детском контексте звучит достаточно органично, но при этом также перекликается с "Плачем о мертвом" за счет переносного значения "обрядовая жалобная песня на похоронах", превращаясь в дурное предзнаменование (тм). Но меня остановила мысль о том, что в сцене "Мама, ну, где ты?" Рудольф все-таки не плачет. Это одинокий, потерянный ребенок, жаждущий материнского тепла - да, безусловно. Но это ребенок, который и не был приучен к материнскому теплу - он не лишился его и не оплакивает, а скорее вздыхает как о несбывшейся мечте, чем-то хорошем, о чем он слышал, но сам не испытывал. И ни в одной из постановок "Элизабет" я не видела, чтобы эта сцена маленьким Рудольфом исполнялась иначе и превращалась в плач.
Субъективный момент, но лично для меня расхождение с каноничным характером напрягает больше, чем нетипичность слова "зов" для детской реплики - последняя кажется мне "меньшим злом" (хотя, по большому счету, оба варианта равно приемлемы).
ICH BLEIB DIR NAH
Пускай реплики маленького Рудольфа в этой сцене позволяют достаточно вольно формулировать перевод, зато точность важна для реплик Смерти. Здесь он произносит буквально пару фраз (и очень коротких, что также осложняет работу переводчику), но они очень красноречивы. Подобно дивным сидам, Смерть точен и искренен в своих обещаниях, но суть их при этом двойственна: обещание быть рядом ("Я - друг. Если ты будешь нуждаться во мне - я приду к тебе. - Останься здесь! - Я останусь рядом с тобой!" / Ich bin ein Freund. Wenn du mich brauchst komm ich zu dir. - Bleib da! - Ich bleib dir nah!) может быть обещанием дружбы ребенку, но для того, кто помнит, что дер Тод - это Смерть, такое обещание должно сохранять в себе скрытую угрозу.
Собственно, это и было главным в передаче реплик Смерти: из его уст обещание поддержки - также страшно, как и обещание мести и вражды. И, пожалуй, если на рудольфово "Будь здесь!" Смерть отвечает не "Я буду рядом", а "С тобой - везде" - это даже усиливает пугающий эффект: так присутствие Смерти привязывается не к какому-то месту, а именно человеку, превращается в зловещее преследование, сталкинг (от которого, к слову, десятилетиями не может отвязаться сама Элизабет).
BÖS' WIE DIE WELT
Во втором куплете Рудольфа есть интересная фраза, которая возвращает нас к началу этого комментария - рассуждениям о специфике детских реплик, которые не могут формулироваться точно также, как реплики взрослых персонажей. Без детализации это утверждение о различиях легко трактовать в том духе, что дети - в отличие от взрослых - не могут использовать (за)умные слова и рассуждать о сложных вещах. Однако дело не совсем в этом: детям вполне доступны рассуждения о сложных вещах, но в силу другого жизненного опыта и других интересов-приоритетов они смотрят на эти вещи иначе, чем взрослые со своим грузом повседневных, прагматичных забот - и, конечно, по-другому формулируют свои мысли.
Иногда логическая цепочка и выводы, к которым приходит ребенок, отталкиваясь от какой-то банальности, может удивить, а то и шокировать взрослого. Примером этого может стать заявление Рудольфа "Если я буду стараться - я могу стать героем. Вчера [например] я убил кошку." / Wenn ich mich anstreng, kann ich ein Held sein. Gestern schlug ich eine Katze tot (этот эпизод, кстати, очарователен в Вене-1992 - "Один дома, или Как удивить Смерть"). Но несмотря на шок-контент и акцент на живодерских наклонностях как отражении жуткого воспитания ребенка - это еще не та самая интересная фраза (хотя и она говорит о красноречивых наблюдениях ребенка о том, что "геройство" в окружающем мире увязывается с проявлением силы и агрессии, а не высоких моральных качеств).
Намного показательнее в плане детского мышления и восприятия мира следующие две строки: "Я могу быть жестоким и злым, как мир, но иногда мне больше хочется быть нежным" / Ich kann hart und bös' wie die Welt sein, doch manchmal wär ich lieber ganz weich. Звучит не очень впечатляюще, но только вдумайтесь: девятилетний ребенок делает глобальные выводы о жестокости и злости всего мира (и людей в частности), принимает это как правила игры, готов играть по ним ... И при этом все-таки не одобряет эти правила и признается, что по душе ему нежность, ласка, добро, при чем не в эгоистичном значении "получать ласку и нежность", а в целом, в т.ч. "быть добрым, самому отдавать окружающим ласку и нежность".
Мне кажется, это очень философская, взрослая и горькая мысль, заставляющая еще больше пожалеть совсем не глупого и не такого уж жестокого и беспутного мальчика, который в своем одиночестве зайдет в смертельный тупик.
@темы: Elisabeth, Мюзиклы, Стихи и переводы