немного огня – середина пути (с)
XII аркан, Повешенный. В прямом смысле — повешенный...(с) Подколодная
Уже около года мне не дает покоя образ Луиджи Лукени из мюзикла "Элизабет". Убийца императрицы Австро-Венгрии, на том свете рассказывающий историю о ее непростых взаимотношений со Смертью, в среднестатистической постановке и в представлении поклонников, по моим наблюдениям, является обычным рассказчиком, различия в трактовке роли заключаются обычно только в том, шутник он или циник. Эти параметры иногда могут перемешиваться, также добавляя к себе нюансы отношения к, собственно, дер Тоду и Элизабет, но картины в принципе, на мой взгляд, не меняют.
Скорее всего, вы удивитесь, услышав эти слова. А кем, собственно, еще может быть Лукени? Он и есть рассказчик, своим появлением разбавляющий пафос происходящего на сцене. С этим сложно поспорить, но - "дьявол в деталях". А конкретно в том, что образ Лукени намного многограннее, чем его обычно понимают.
Забудем хотя бы на несколько минут о тех харизматичных актерах, сыгравших Лукени этаким обятаельным плутом, вызывающим у зрителей невольную симпатию своей непосредственностью, и вспомним о том, кем он является. Помимо того, что это убийца (причем, прошу заметить, убил он женщину, не только маловолнующую его самого и не заслуживавшую этого (Элизабет, конечно, не ангел, но явно не зло хотя бы европейского масштаба), но и не способную защититься), Луиджи Лукени - террорист и анархист, жертвой которого могла стать и не австрийская императрица. Более того, это циник, о котором мы практически ничего не знаем, правдивость чьих слов никак не может доказать (Судья по-своему прав, не веря ему и каждую ночь устраивая новый допрос). Вспоминая одно интервью Кунце, скажу, что именно таким Лукени и задумывался изначально - вызывающим у зрителей именно неприятие. В конце концов, именно он, а не дер Тод, назван убийцей, именно он, в общем-то, является злодеем для Элизабет.
Но evil-версия Лукени - это еще не многранность всего образа. Ведь, как известно, в жизни не бывает четкого деления людей на хороших и плохих. Элизабет не была сказочной королевной без единого недостатка, об этом нам не раз говорят непосредственно в мюзикле. Так почему же Лукени, тоже человек, не можем совмещать в себе противоречивые черты характера?
Для начала, развивая мысль о том, что никто уже не может подтвердить или опровергнуть слова итальянца, стоит сказать, что и здесь существует множество вариантов. Лукени мог придумать дер Тода, а мог и действительно знать о нем и рассказать правду. Он мог знать все это, но неправильно понять. А мог и специально все переврать. Ведь все, что мы знаем об этой "grande amore", мы знаем от Лукени. А рассказать его все это могли побудить самые разные мотивы. А какими они могут быть? Какие чувства вызывает у него вся эта история, притом что он вынужден вспоминать ее и рассказывать каждую ночь уже более ста лет, пытаясь что-то доказать Судье и всем тем, кто его слушает?
Только представьте: посмертие на кладбище эпохи запертым среди тех, кто так осточертел и опротивел еще при жизни, вынужденным рассказывать историю о женщине, которую он презирает за эгоизм и отчужденность от мирских проблем, но при этом понимает, что за чувства терзали ее душу, и против воли, ненавидя за это и себя, и ее, восзищается и завидует: ведь, умерев, она не попала на кладбище эпохи к своим современникам. И неважно, окончательно ли она исчезла или ушла куда-то вперед, оставив далеко позади и людей, и дер Тода. Важно то, что она добилась желаемого - в смерти она обрела свободу, так и оставшись загадкой, которую никто не сумел разгадать.
Судьбе Луиджи Лукени сложно позавидовать. Что бы ни толкнуло его на убийство императрицы Австро-Венгрии, он несет свое наказание за это, в моих глазах уподобляясь сразу двум булгаковским персонажам - Фриде и Коровьеву-Фаготу. Подобно Фриде он обречен каждый день вспоминать свое преступление, но у него нет Маргариты - призрачной надежды на снисхождение. Подобно Коровьеву он вынужден "шутить немного больше и дольше, нежели он предполагал" за свой собственный "каламбур" - за то, что он убил императрицу, потому что она сама этого хотела, ибо была влюблена в Смерть.
Там, где закончилось безумие Элизабет, началось его собственное.
Не могу сказать, что Лукени вызывает у меня особенную симпатию и жалость. Возможно, именно потому, что, на мой взгляд, еще никто не сыграл его по-настоящему.
Но даже без этого невольно задумываешься о том, какого это - каждую ночь требовать покоя, ведь ты уже давно мертв, но каждую ночь заново начинать историю о "grande amore" Девы и Смерти. И, вновь вспоминая Булгакова, невольно надеешься, что "спустя десять тысяч лун он получит если не свет, то хотя бы покой" (с) Подколодная.
Все вышесказанное, разумеется, относится исключительно к персонажу мюзикла, а не реальному историческому лицу.
Обещают и версию с Сабо выложить в том же качестве.