Состав – 09.01.2022:
Сеймур – Сергей Никольский
Одри – Ирина Вершкова
Одри-2 – Андрей Школдыченко
Дантист (Скривелло) – Рустим Бахтияров
Мушник – Александр Суханов
Ронетта – Галина Шиманская
Шифон – Агата Вавилова
Кристаль – Ольга Годунова
Мюзикловый год начался с того, что 9 января свой крайний (говорю так не для красного словца, а в надежде на лучшее) показ отыграл мюзикл «Магазинчик ужасов». Несмотря на то, что творение Алана Менкена и Говарда Эшмана впервые увидело свет в далеком 1982 году (задолго до их знаменитых диснеевских работ), оно до сих пор смотрится и слушается очень оригинально и актуально. А конкретно московская постановка, к тому же, является редким примером для российского мюзиклового театра, когда небольшая антреприза и совершенно камерная постановка – это полноценный спектакль, которому не нужно делать никакие поблажки и который совершенно заслуженно получил три номинации на «Золотую Маску» (и вдобавок сумел приобрести известность буквально на «сарафане», без полномасштабных рекламных кампаний). Но это так, заметка к интересному случаю для ценителей жанра, который только дополняет картину.
А сама картина такова: «Магазинчик ужасов» - образцовая черная комедия на рок-н-рольном драйве, но в то же время – один из самых добрых и эмпатичных мюзиклов на моей памяти. Сценическое оформление, визуальные решения здесь осознанно лаконичны – не просто для того, чтобы уложиться в бюджет, но и для того, чтобы не отвлекать зрителя от главного – героев, их поведения, взаимоотношений, жизненных ценностей и очень простой, но всегда актуальной идеи «Не прикармливайте человеческие пороки».
читать дальшеТрио беспризорниц в исполнении Галины Шиманской (Ронетта), Агаты Вавиловой (Шифон) и Ольги Годуновой (Кристаль) выглядит и разговаривает нарочито безалаберно и развязно, будто бы воплощая в себе единственный бунт, который могут себе позволить забывшие о надежде обитатели Ноль-стрит, но это несколько обманчивое впечатление. У них единственных роль в спектакле выходит за пределы фабулы и включает в себя обращение непосредственно к зрителю (я, кстати, удивлена, что при переезде в МДМ в спектакль не добавили «выход в зал» для этих персонажей – он прямо напрашивается) – это греческий хор и мойры, общественное мнение и судьба, единая в трех лицах. К слову, они даже по типажам разбиваются идеально: мелкая, по-детски шустрая и непосредственная Кристаль, наиболее женственная, пусть и в эпатирующем панковатом стиле, Шифон – и неожиданно суровая, очень взросло и бескомпромиссно звучащая Ронетта. Все три актрисы в своих ролях прекрасны и органичны, но особенно хочется отметить Шиманскую – она уверенно берет в свои руки лидерство в банде и просто очень крута вокально.
Ярчайший образ Мушника создает Александр Суханов: объективно неприятный, скупой, циничный персонаж в исполнении этого актера приобретает отрицательную харизму – ох, как хорош в его исполнении дуэт «Мушник и сын! Этот номер без преувеличений взорвал доселе размеренную атмосферу спектакля и, пожалуй, до конца остается самой горячей, экспрессивной сценой, хотя далее следует множество драматичных моментов. При этом острая характерность сухановского Мушника тяготеет не к комичности в чистом виде, а к саркастичной, почти издевательской драматичности. Шутка ли: всю дорогу хладнокровно эксплуатировать сироту, получая в ответ незаслуженную благодарность, а «нож в спину» получить в тот единственный раз, когда решаешь прикрыть этого сироту от неприятностей! И пусть мотивация Мушника в этот момент на 99% состоит из осторожной корысти и опасений за совместное предприятие, 1% чего-то простого человеческого, расположения к не чужому в общем-то человеку здесь все же есть – и Суханов не обделяет вниманием этот нюанс. Мне, к слову, немного странно, что «кровавым мальчиком в глазах» для Сеймура становится дантист Скривелло (жертва, с которой лично Сеймура не связывает общее прошлое, зато против которого есть объективные обвинения, которые делают убийство… конечно, не законным, но оправданным в глазах героя), а не Мушник (жертва, драматически случайная, рожденная из паники и страха, при этом фактически являющаяся для Сеймура отцовской фигурой – мальчик-то так и не прозревает и не начинает считать «благодетеля» эксплуататором).
Дантист Скривелло в исполнении Рустима Бахтиярова – пример отрицательного образа совершенно другого рода. Скривелло комедиен, гиперболизирован, так и сыпет шутками и искрит весельем (от которого буквально сам и помирает) – и его даже как-то неловко воспринимать иначе, чем пародию на веселого дантиста-садиста (тем более, Бахтияров отлично вписывается в этот образ и типажом, и энергетикой, и тембром голоса). Но за всеми хиханьками-хаханьками скрывается страшное в своей незаметной обыденности зло – садизм повседневной жизни, а не юмористических зарисовок. Он лежит на поверхности, во всех этих мачистких шуточках и особенно в расчеловечивании Одри, которую Скривелло не просто не уважает – вообще не признает за ней никаких прав на мысли и чувства, шпыняет как приблудную дворняжку и ломает как ненужную игрушку просто потому, что может и тащится от наличия этой возможности. Бахтияров отыгрывает это на той же ровной ноте, что все остальные комедийные моменты, невнимательный зритель послушно смеется, следя за настроением актера, а не содержанием сцены – и от этого мороз идет по коже.
На отдельном пьедестале стоит фантастический образ Одри-2, воплощенный Андреем Школдыченко. «Фантастический» в данном случае касается не сути разумного хищного цветка (мне кажется, кстати, здесь речь не столько о самостоятельном разумном существе с характером, сколько об олицетворении того общечеловеческого вечного голода, который в Tanz der Vampire описывал Михаэль Кунце), а того, как ярко и эффектно была решена эта актерская задача. По сути, актеру приходится играть по большей части голосом: его движения сильно ограничены костюмом гигантского цветка в горшке, а считываемость мимики – темно-зеленым гримом под растительную текстуру этого самого костюма. Но даже в таких условиях Школдыченко мастерски создал убедительный инфернальный образ обаятельного, искушающего зла, идеально разбавленный бесшабашным, бесстыдно черным юмором, которым пронизаны движения Одри-2 при поглощении жертв.
Но самое идеальное попадание в образ – у Ирины Вершковой (Одри). Я не знаю ни одну другую актрису, которая бы и настолько подошла по типажу, и так бережно, трепетно отнеслась бы к своей героине, ее характеру, ее внутреннему миру, который Вершкова с трогательной искренностью оживляет в «Пейзаже». Мягкость, уступчивость, виктимность, не имеющая ничего общего с жеманством, наивность, отсутствие эгоизма даже в остаточных количествах – это почти блаженная девочка, со смирением воспринимающая все свои невзгоды и уверенная в том, что заслужила их. Образ одновременно и почти карикатурный в силу выкрученных до максимума характеристик, и очень жизненный, потому что это суровая правда жизни – люди (и особенно часто женщины), которым общество в целом и конкретными его представителями вдалбливается в голову фантомное чувство вины, которое глушит и чувство самоуважения, и даже базовое чувство самосохранения. Нет не то что попытки вырваться из опасности – нет осознания опасности и ненормальности ситуации. С таким образом чертовски важно – и трудно – не переборщить, не уйти в гротеск в ущерб достоверности, вызвать у зрителя (признаемся честно – и не всегда эмпатичного и понимающего) сочувствие, а не раздражение. Вершкова со всем этим справляется и совершенно достоверна в каждом сценическом появлении своей героини. Просто браво.
Наконец – главный герой этой истории, Сеймур. Сергей Никольский воплощает на сцене доброго, простодушного юношу, который очень похож своей миролюбивостью на Одри. «Маленький человек», действительно чистый душой, но пойманный искушением в лице Одри-2 на благих намерениях: защитить любимую от мучителя. Сделка с совестью становится скользкой дорожкой: Никольскому очень хорошо удается передать это ощущение ускользающего из рук контроля над ситуацией, осознания того, что «благими намерениями вымощена дорога в ад». Его персонаж производит впечатление человека, который всю жизнь плыл по течению и не пытался за что-либо бороться, поэтому он мучительно учится этому прямо на глазах зрителей. Остерегаясь героизации (она была бы неуместной после всего случившегося с невольной подачи Сеймура), Никольский все же позволяет своему герою вырасти над собой относительно начала истории и встретить финал с определенным обреченным достоинством, незнакомым ему ранее.